Все статьи

Из интервью с П.Модиано

“Бюльтен Галлимар”. “Незнакомки” состоят из трех женских монологов, образующих триптих. Почему вы решили на сей раз дать слово женщинам?

Патрик Модиано. Я пытался найти новый ракурс, искал иного рассказчика, нежели “я” большинства моих прежних романов, чтобы выступить самому не в роли повествователя, а как бы в роли слушателя. Мне хотелось создать у читателя впечатление, будто он каждый раз слышит голос по радио — кто-то рассказывает случай из своей жизни, и вдруг передача прерывается или голос заглушают помехи. И тщетно слушатель будет крутить ручки приемника — ему уже не удастся снова настроиться на нужную волну и узнать продолжение истории.

“Б.Г.” Обычно главные герои ваших книг поглощены поисками самих себя и своего прошлого. А здесь, похоже, этого поиска нет...

П.М. Каждая из женщин рассказывает о конкретном отрезке своей жизни, но читатель не знает, ни кто эти женщины, ни как их зовут. Рассказчицы остаются безымянными. Можно также читать эти три текста как свидетельские показания, которые кто-то напечатал на машинке, забыв указать имена и фамилии допрошенных. И теперь уже личность установить невозможно.

“Б.Г.” Когда-то вы сказали по поводу своего романа “Из самых глубин забвения”: “Я понял, что бессилен “воскресить” прошлое. От него остаются лишь фрагменты, разрозненные эпизоды”. Можно ли считать “Незнакомок” вариацией на тему “размытости” воспоминаний?

П.М. В “Незнакомках” перед нами тоже именно фрагменты, разрозненные эпизоды. Ясно, что каждая из женщин говорит о своем прошлом. Но неизвестно, где они находятся сейчас, в момент рассказа, и что с ними сталось в жизни. В общем, непонятно, откуда исходят эти голоса, одновременно и близкие, и далекие. И поскольку невозможно увязать ни одну из этих историй с дальнейшей судьбой героини, то кажется, будто каждый рассказ — это отколовшийся кусок льдины, навеки обреченный одиноко носится по волнам.

“Б.Г.” Временами пелена сомнамбулической грезы рвется, приоткрывая жестокую действительность — неожиданный арест, убийство. Что это — мечта, обернувшаяся кошмаром реальности, или реальность, грубо напоминающая о себе мечтателю?

— Я думаю, это реальность, с которой сталкивается грезящий, и всякий раз это оказывается для него жестоким пробуждением. Но поскольку все три эпизода принадлежат прошлому, “жестокая действительность” тоже обретает черты то ли сновидения, то ли фантазии.


Источник: http://magazines.russ.ru/inostran/2001/7/modiano.html

Тем временем:

...
Сю. Что вы подразумеваете под чужой свадьбой? Это моя страна. Моя! И
все, что в ней происходит, меня волнует. Вьетнам! Водородная бомба!
Богатство и нищета!
Буфетчица. Волнуйтесь на здоровье. Кто вам мешает? У нас, слава богу,
демократия. Но волнуйтесь, пожалуйста, не слишком громко. Я вас умоляю.
Принимайте все близко к сердцу, если вам своего сердца не жаль, но не
поднимайте шума, чтобы прохожие не оборачивались. Имейте в виду, что всегда
найдутся люди, которым ваш голос... и ваш нос не понравятся.
Сю. Ну и что? Тем громче должен быть наш голос.
Буфетчица. Чей - наш? Ваш - это мой тоже. В отличие от других народов,
мы, евреи, несем коллективную ответственность за реальные и вымышленные
грехи каждого нашего соплеменника. И уж если вас так распирает от жажды
полезной деятельности, почему бы вам не уехать в Израиль? К своим.
Сю. Если б я не опасалась выглядеть бестактной, то такой же вопрос
могла бы задать и вам.
Буфетчица. А что я принесу Израилю? Мои старые кости? У вас же -
молодость и здоровье.
Сю. Следуя вашей логике, нужно посоветовать всем черным убраться в
Африку, откуда их когда-то привезли сюда не по их воле.
Буфетчица. И вы думаете, это плохая идея? Уверяю вас, это было бы лучше
и для Америки, и для Африки. Сразу бы решили сто проблем.
Сю. Вы не пробовали выдвинуть свою кандидатуру в президенты?
Буфетчица. Для этого есть одна помеха - Американская конституция.
Президентом этой страны может быть только человек, родившийся на этой земле.
Как, например, вы. Я же появилась на свет в Европе.
Сю. Не в Польше?
Буфетчица. А как вы угадали?
Сю. У вас такой же акцент, как у моей мамы. И такие же глаза.
Буфетчица. Мировая скорбь? Которой у вас почти нет, а у ваших детей и
следа не останется.
Сю. Разве это плохо?
Буфетчица. Я этого не говорю, но что взамен появится в глазах? Пустота?
Так уж не лучше же мировая скорбь?
(К стойке подходит огромный негр и ставит к стенке картонный плакат:
"Лучше заниматься любовью, чем воевать!" Он явно намеревается подсесть к Сю,
вызывая этим беспокойство буфетчицы...

Эфраим Севела (Efraim Sevela)
«Сценарии»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Стол заказов